Как все начиналось
Рассказывает Игорь:
— Мы жили в России, работали в IT. Весной 2022-го уехали сначала в Грузию, а в августе 2023-го загрузили всё в машину, прихватили кота и переехали в Сербию. Тут, как и все эмигранты, съездили на один визаран, сделали себе ВНЖ и начали жить спокойно.
Нашей ключевой ошибкой было то, что мы не сразу озаботились сделать себе полис государственного обязательного медицинского страхования (ОМС) — здравствену картицу. Хотя, если у тебя есть ИП, это можно сделать сразу и бесплатно — стоимость уже включена в налог, который ты платишь. Это ошибка многих эмигрантов: они получают ВНЖ и дальше меняют права, признают дипломы, делают все, что угодно, — но не здравствену картицу. Хотя надо наоборот.
Не повторяйте моих ошибок! Мы получили ВНЖ и почти девять месяцев тянули с медицинским страхованием. Поэтому, когда я заболел, у меня не было полиса ОМС. Мне пришлось в оперативном порядке не только бороться с болезнью, но и проходить всю эту бюрократическую процедуру: все выяснять, собирать документы, бегать по инстанциям и, что самое противное — ждать. Если бы я подал на ОМС сразу, это сэкономило бы нам много времени и денег.
Как я понял, что заболел
Рассказывает Игорь:
— Я немножко занимаюсь автомобилями, как хобби: диагностика, мелкий ремонт. Приятель попросил глянуть, я полез под машину, достал датчик, чтобы проверить. Травмы не было сто процентов! Когда мы с приятелем попрощались, я посмотрел на свою руку — а она опухла и стала в два раза больше, чем другая. Даже футболка на бицепсе натянулась. И главное — нигде ничего не болело. Я решил, что потянул мышцу. Но жена забила тревогу, мы поехали в ургентный центр (неотложку).
Там врачи успокоили: мол, аллергическая реакция. Поставили мне укольчик, стало полегче, но опухоль не прошла. Может, нужно побольше времени, чтобы эти уколы подействовали? Мы ждали день, другой, но отек не спадал. Опять обратились к врачу, еще один укол — и снова отправили восвояси.
Рассказывает Вика:
— Когда мы только сюда приехали, у Игоря начали появляться микро-синяки по всему телу. А он в Грузии занимался футболом и однажды влетел в забор из сетки-рабицы на футбольном поле прямо перед переездом в Сербию. Я пыталась затащить его к врачам, но он все свои синяки списывал на удар. Но я-то каждый день его осматривала и заподозрила, что что-то не так.
Потом произошел этот случай с рукой, мы ходили по врачам, но улучшения не наступало. Он начал опухать: ноги нормальные, худые, а туловище становится все больше, больше. На месте солнечного сплетения ложбинка начала сглаживаться, потом увеличиваться и натягиваться. Это не аллергия. Но от ургентного центра внятного ответа добиться не получалось.
Мы начали ходить по врачам. Начали с сербской медицины, Игоря видели от пяти до семи разных врачей. У нас уже собралась приличная кипа документов. И нам каждый раз говорили говорили: «приходите завтра, врач уже ушел», или «у нас нет оборудования, идите в другое место». Где-то месяц мы бодались с сербскими врачами, катались каждую неделю в ургентный центр. Я стояла перед главным хирургом и буквально кричала: что-то не так! Я не медик, я в этом не разбираюсь, но это не аллергия!
Наконец возникла вторая версия — тромб в руке. ОМС у нас не было, мы поехали в частную клинику, там подтвердили: да, это тромб, который перекрыл место соединения двух самых главных широких артериальных протоков. Отсюда и опухоль, и синяки.
Рассказывает Игорь:
— Когда обнаружили этот тромб, меня начали лечить всякими кроверазжижающими и антитромбозными средствами. Но параллельно продолжали лечить от аллергии.
Рассказывает Вика:
— И тогда я нашла русскоязычного врача, семейного доктора Алексея Прахова, которому написала, приложила документы, и он нам совершенно бескорыстно помог. Занялся нашим вопросом, перевел все документы и сказал: ноги в руки, бегом в платную клинику делать КТ и обязательно — с контрастом. Будут говорить обычную — не слушайте, обязательно с контрастом. Мы сделали.
Рассказывает Игорь:
— В частной клинике по снимку не могли понять, что это такое: какие-то легкие странные, грудная клетка не в порядке, сердце. И направили меня в больницу в Сремску Каменицу, в Институт онкологии. Мы приехали туда в отделение, показали снимки — и мне объяснили, что без вариантов: надо оперировать. Внутри тела накопилось много лимфы, она начала давить на перикард сердца. «Если этого не сделать сейчас, ты «крякнешь», — сказали мне. Я действительно был очень близок к этому.
Так я впервые в жизни попал в больницу. Никогда до этого ничем не болел и не лежал в больницах, а тут — сразу в сербскую. Меня госпитализировали, сделали кучу анализов, откачали жидкость, взяли ткани на биопсию.
Больница оказалась реально хорошая: отличные врачи, качественные препараты, оборудование супер, палата тоже. Врачи хорошо говорят на английском, многие проходили практику за границей, учились там.
Мое «полежать в больнице пять дней» нам обошлось в 180 000 динаров, плюс к уже потраченным на обследования и анализы. У меня же не было карточки ОМС. Поэтому все визиты в частные клиники, консультации с врачами, анализы, уколы стоили к тому моменту порядка 150 000 динаров, и это без КТ и других сложных исследований.
«Самая главная мысль во всех этих походах по врачам: без ОМС это стоит денег. Так как мы айтишники, мы можем себе это позволить, хотя это сильно бьет по карману. Но у других людей возможности платить за это может и не быть»
После откачки жидкости мне стало хорошо, я уменьшился в размерах. Но эффект был недолгим: жидкость продолжала накапливаться. Мы ждали результатов биопсии. Шел третий месяц всех этих событий. Чтобы было понятнее: все эти три месяца я спал всего по два часа в сутки, то есть практически не спал. Мне было тяжело дышать, я задыхался. Вика тоже не спала, потому что все время прислушивалась, дышу ли я.
Каким был диагноз
Рассказывает Игорь:
— Когда пришла биопсия, меня вызвала врач, замечательная Майя Попович, и сказала, что у меня опухоль.
Я офигел. А врач продолжила и сказала очень классную вещь: «Я могу тебя вылечить на 100%, это стопроцентное выздоровление».
Оказалось, опухоль размером 6 см была не в легких, а в грудной клетке возле полой вены. Она передавливала сосуд. Никакая это была не аллергия, я потерял целых три месяца из-за того, что меня лечили антигистаминами. Это критично.
«В аду, я уверен, легче. Ты не понимаешь, что с тобой. Ты тратишь кучу денег. И ничего не происходит».
И я говорю: «А давайте меня начнем лечить тогда?»
Врач отвечает: «Хорошо, давай. А где твоя здравствена картица?»
Я говорю: «У меня ее нет».
И врач разводит руками: «Тогда мы не можем тебя лечить. Иди в частную клинику или езжай в Россию».
Ехать в Россию точно был не вариант. Во-первых и в главных — время. Оно и так потеряно, а в этом случае надо начинать все с нуля — обследования, анализы. У меня брат — врач, но даже он не сможет ускорить процесс.
Оставался вариант за деньги. Но это значило — другая клиника. Потому что в этом шикарном онкоцентре в Сремской Каменице не лечат от рака по частной страховке или за деньги, только по ОМС. А ее у меня как раз нет.
«Карточка ОМС, даже если за нее платить самому, стоит меньше 5000 динаров в месяц. И она того стоит! Это не те деньги, о которых нужно жалеть — мы же, бывает, на сигареты тратим больше!»
Был и второй момент, по которому в Россию ехать лечиться не хотелось. У меня диагноз стоит «смешанный тип семеномы» — а это рак яичка, несмотря на то, что опухоль в груди. Русские врачи, которые видели мои анализы, сразу сказали: сначала отрезаем одну тестикулу, потом химичим. И никак иначе: протокол такой. Поэтому я и не хотел ехать в Россию.
В Сербии протокол другой: они сначала делают химиотерапию, а потом смотрят, осталась ли опухоль и нужно ли делать операцию. Помню, после первой химии я пришел к сербскому врачу на УЗИ. Врач поинтересовался, была ли операция, узнав, что нет, начал водить везде датчиком и внимательно осматривать. Мышка щелкает, стоит гробовая тишина. Потом спрашивает: «У вас дети есть?». Я в панике отвечаю: «Есть». Он продолжает смотреть в экран с каменным лицом. Я взмолился: «Доктор, да скажите уже, что там?». А он: «Я сконфужен. Я ничего не вижу, у вас там все хорошо, как у 20-летнего». И направил на следующую химию без всяких операций.
Как я умирал и делал ОМС одновременно
Рассказывает Игорь:
— Мы начали думать, что делать. Сначала подали заявление на ОМС. Нам понадобился где-то месяц, чтобы получить временный полис. Но он распространялся только на «хитну помочь» — экстренную и скорую помощь. Полноценную «картицу» — «пуно» — нужно было ждать минимум 30 дней.
Регистратор Драгана из онкоцентра настолько к нам прониклась, что они вместе с нашим врачом пытались ускорить процесс получения мной страховки. Напрягли все свои связи, всех буквально поставили на уши, регулярно нам сообщали, куда еще звонили, с кем общались, каких результатов достигли, успокаивали нас и просили потерпеть. В итоге они дошли до министра здравоохранения, но в моем вопросе это ничего не значило: получить ОМС срочно не получилось.
Это был патовый момент, когда мы поняли, что больница нас не может принять, никто нам помочь не может, вернуться в Россию тоже не можем, и ничего не меняется.
Наступил январь. У нас на руках только скоропомощная страховка. Переводчик с нами постоянно на связи, но помочь не может. Никто меня в больницу не кладет. Я становлюсь уже очень опухший, плохо дышу и потихоньку умираю.
В таком состоянии мы с переводчиком Александром приехали в Институт онкологии на последнюю комиссию. Он сориентировался и начал настаивать на «хитной помочи» — то есть экстренной, потому что состояние вполне соответствовало. Но меня снова не хотят принимать и посылают в частную больницу.
И тут за меня заступилась моя врач, Майя Попович. Она посмотрела на меня и сказала: «Посмотрите, он в таком состоянии, что может умереть. А значит, мы имеем право принять и по срочной скоропомощной страховке». Ей пытались возражать, но она сказала, что либо они меня берут, либо она увольняется.
Я впервые видел такое крутое отношение к обычному пациенту.
Рассказывает Вика:
— Я до сих пор пребываю от этого в приятном шоке. Нам с нашим менталитетом такое отношение к человеку непонятно. Ты должен либо иметь какую-то ценность в обществе, чтобы за тебя так заступались, либо тебе должны быть обязаны чем-то. А здесь мы никто, обычные люди, понаехавшие, у нас ничего нет. Просто сербы по-другому друг к другу относятся, и с нашим бэкграундом понять это невозможно.
Как началось лечение: первая химия
Рассказывает Игорь:
— И вот больница принимает меня как пациента по «скорой помощи». И меня кладут на первую химиотерапию, без операции, потому что в Сербии другой протокол лечения: они сначала «химичат», а потом, если надо, режут.
Меня положили в интенсивную терапию, потому что еще не знали, выживу я или нет. Химия была каждый день, по 6 часов, по 6-8 вливаний, это безумно много.
Но палаты — классные. Балкон есть, и я даже ходил курить и пугал всех своим лицом. Не удивляйтесь: это Сербия, тут в принципе везде курят. Когда доктор по легким смотрел мой снимок легких, он курил прямо в кабинете. Это — Сербия.
Ко мне невероятно относились. Например, я всегда попадал в одноместные палаты. Люди лежат по трое-шестеро, а у меня всегда была палата на одного, я брал ноут и дико комфортно работал. Кормили классно. Но только в первый день: потом все равно ничего не ешь — не можешь.
На первой химиотерапии мне ставили капельницы не в руки, а в ноги — руки так опухли, что они не могли найти вены.
«Когда я весь опухший лежал на первой химии, я думал, что мне нельзя помирать, потому что я не досмотрел «Ведьмака». Как раз новый сезон должен был выйти: как я могу помереть, я должен это увидеть! Я его до сих пор не досмотрел — и до сих пор не умер».
После химии я не чувствовал вкусов, запахов, тошнило периодически. Но они и на самой химии, и потом дают хорошие препараты от тошноты. Это помогает. Препараты дорогущие, одна таблетка стоит 20 000 динаров, я потом смотрел. Но по ОМС это бесплатно.
Продолжение лечения: платные химии
Рассказывает Игорь:
— Через две недели после первой химии у меня начали выпадать волосы, но я начал возвращаться к прежнему внешнему виду. Мне определенно стало лучше. Но мне нужно было сразу идти на вторую химию, через 21 день после первой. К этому моменту мой полис ОМС с полным покрытием еще не был готов. И взять туда же, в Институт онкологии, меня не могли, потому что я перестал умирать, и это было уже не «хитно». В итоге свою нормальную карточку я ждал два месяца, и за это время у меня было две платные химии в частной клинике.
Наша первая по счету частная клиника в Белграде, куда мы заглянули, была ужасна. Нас буквально встретили вопросом: «А у вас есть деньги, чтобы у нас лечиться?» Наверное, для сотрудников той клиники мы выглядели как бомжи, но просто они не знали русских программистов. Впрочем, неудивительно, что оценка на Яндексе у нее 2,3, на Google 2,8. И хорошо, что мы туда не вернулись.
Потом нам дали контакт частной турецкой клиники в Белграде, где могут нам помочь. Мы приехали, сняли отель рядом. Клиника — супер! Но цены — космос. День дневного стационара больному онкологии обходился в 350 евро. Плюс отель, плюс еда — все 450. За 5 дней набежало почти 2,5 тысячи евро.
Анализы, которые делались перед химией — тоже платные. И еще после химии нужно было приехать через 3 дня сделать укол*, который помогает «включиться» костному мозгу, а тебе — стать как новенькому. (*Препарат пегфилграстим используется после химиотерапии, чтобы помочь организму вырабатывать белые кровяные тельца — нейтрофилы. — Прим. ред.)
Я спросил, сколько стоит инъекция, но то ли сербский плохо знаю, то ли связь была плохая — послышалось, 7000 динаров. Мы приехали в Белград, меня укололи и говорят: «С вас 78 тысяч». Один укол стоил 78 кусков! И таких мы делали два — после каждой химии в частной клинике. Но это еще что, я потом посмотрел: этот укол в России вообще не найти, а в Индии, например, он стоит порядка 4 тысяч долларов. Столько же, во сколько в Сербии нам обошлась первая платная химия вместе с последующим уколом. А были еще пять инъекций по 100 евро каждая.
Рассказывает Вика:
— А если бы у Игоря не было бы протокола лечения, то страшно даже представить, сколько бы мы отдали там еще и за обследование.
Рассказывает Игорь:
— Карточки ОМС все не было и не было. И нам пришлось еще раз пройти эту процедуру в той же клинике, и снова платно. Хорошая клиника, лекарства, оборудование, врачи — ну реально на высшем уровне. Но дорого. Но настолько качественно, что я после химии и укола для восстановления в тот же день поехал с ребятами в Боснию на футбольный матч, посмотрел и вернулся обратно. Почти сутки меня не было дома, и ничего, осилил.
По карману лечение ударило очень сильно. Мы хоть и айтишники, но столько не зарабатываем, да и подушек финансовых у нас нет. На платные химии мне на работе дали хорошую поддержку, за что я очень благодарен. Помогли друзья: из Грузии, из Германии, беженец из Украины денег дал. Я обратил внимание, что рак показывает, кто есть кто в окружении. Мы обращались ко всем, но помогли в основном те, кто сам в шатком финансовом положении. Но мы с Викой точно знаем и объясняли: деньги эти не просто так берем, мы их отдадим. Может, не быстро, но отдадим.
Рассказывает Вика:
— Был момент, когда Игорь меня начал выгонять. У нас была совсем плохая ситуация, мы улетели в минус, нет денег, не на что есть, и мой муж сказал: «Собирай вещи и уезжай. Зачем тебе это все?» Мы даже почти дошли до ритуального магазина, чтобы заранее заказать венки и прицениться, так сказать. Но я поняла, что мужа не оставлю.
Четвертая химия: по ОМС
Рассказывает Игорь:
— Я чувствовал себя значительно лучше, уже мог спать лежа. Похудел — высох настолько, что мышечной ткани не было видно вообще. И еще мне наконец-то выдали полный полис ОМС: не через три месяца, а через два.
После третьей (второй платной) химии в частной клинике мне сказали: у тебя опять лимфа накопилась, но мы тебе откачать ее не можем. Надо ехать снова в Институт онкологии в Каменицу, только там есть хирурги нужного уровня. А мне как раз туда надо было ехать на четвертую химию — уже по ОМС.
Приехал, а мне говорят: «Не парься, не нужно ничего откачивать». Как так? И два серьезных онколога мне объяснили, что лимфа не уходила из-за опухоли. А после трех химий опухоль уменьшилась, сейчас еще одно лечение — лимфоток будет как у нормального человека, всё само рассосется.
На четвертую химию нам домой выдали пять уколов вместо одного за 700 евро для костного мозга. Я потом загуглил, они стоили больше 1000 евро. А на дворе было жаркое лето, мы хранили их без холодильника, и они испортились.
Рассказывает Вика:
— Мы поехали снова в клинику с этими уколами, подошли к медсестре и говорим: мы их испортили, что делать? Она их забирает и приносит нам из холодильника новые. Вот так просто! А потом меня учили их делать. Они были с необычным дозатором, и я боялась их делать, потому что Игорь был уже весь исколот. Я боялась сделать ему больно, потому что были очень болючие уколы. В него за время лечения воткнули несколько сотен иголок. И вот я стояла, плакала, и от того, что испортила препараты, и из-за того, что устала, и из-за того, что боюсь эти уколы делать. А медсестра стоит рядом, гладит меня по плечу и успокаивает.
Рассказывает Игорь:
— А после этих уколов всех мне назначили еще ПЭТ-КТ. В тело вводят специальный радиоактивный элемент: ты выпиваешь литр воды с изотопом, и к тебе после этого никто не подходит, потому что ты фонишь. Час я читал книжку в специальной комнате, чтобы не «отсвечивать», а потом попал на этот аппарат. Он хорош тем, что показывает тебя всего до молекул. И мне назначили его проходить каждые два месяца, по ОМС это тоже бесплатно. А платно сделать не получится, его нет ни в одной частной клинике Сербии, и нас морально готовили, что придется ехать в другую страну. В Сербии без ОМС его не сделать и очереди большие. (Для сравнения, в России подобное исследование стоит около 100 000 рублей). И вот таких исследований я сделал уже четыре штуки.
ПЭТ показал, что от моей опухоли объемом шесть сантиметров остался один миллиметр, и его надо добить еще одной химией.
«А у меня уже к тому моменту волосы отрасли, я расслабился. И тут — снова здорово. Химия — это очень больно. Проще застрелиться, чем химию пройти, «не пугайте меня адом, я буду там как дома»
Но зато на обычном КТ ее бы пропустили, такая она маленькая, и она могла снова начать расти и давать метастазы. В результате лечения осталась кальцинированная и абсолютно мертвая крошечка на артерии. Нет метастазов, ничего.
Но от четвертой химии я прошел только половину. У меня не могли найти вен. Плюс в этот раз применили экспериментальную химию. Мне потом объяснили, что сербская онкология полностью копирует израильскую. И протоколы тоже копируют. И на этот раз мне начали капать капельницы по 24 часа, в тебя вливают просто безумное количество жидкости: большие флаконы, маленькие. И я не выдержал, подписал бумагу, что завершаю курс на половине.
Вика: — Они настолько не хотели его выпускать, что хотели психолога предоставить, чтобы он продолжил лечение.
Игорь: — Но я спросил: «Доктор, я умираю?» Врач говорит: «Нет». «Я в опасности?» — «Нет». «Доктор, у меня рак?» — и она снова отвечает «Нет». Я пересрашиваю: «Ну хоть какая-то стадия?» — тоже нет. Я говорю: «Тогда зачем я сюда приехал?»
Сейчас я жду еще одну биопсию, тоже по ОМС. Из-за неудобного расположения опухоли это будет операция, а потом еще недельку придется в больнице провести. Посмотрят на то, что осталось от опухоли, возьмут на анализ — и на этом, скорее всего, всё. Либо она кальцинировалась и умерла, либо нужно будет ее добить.
«Меня до сих пор поражает, что цель сербских онкологов — 100% уничтожение опухоли. В Сербии весь смысл лечения заключается в том, что они тратят безумные деньги на то, чтобы рак добить. Хотя я с такой опухолью в миллиметр могу еще лет 10 ходить и ни о чем не думать — на то, чтобы уничтожить этот миллиметр, они готовы потратить десятки тысяч евро»
Важное, что нужно знать о раке и онколечении в Сербии
Рассказывает Игорь:
— Ты не защищен от рака, даже если ты занимаешься спортом, ешь полезную еду, ведешь здоровый образ жизни — потому что это всё полная херня. До онкологии я не курил сигареты, бегал по 12 км за 45 минут, играл в футбол, 8 лет занимался боксом, был худенький и спортивный. Ты можешь быть суперздоровым зожником, но это не дает никаких гарантий. И не надо думать, что здоровому человеку не надо проверяться, это может быть роковой ошибкой. Надо раз в год сдавать кровь, проходить анализы на маркеры, общий расширенный анализ крови. Потому что раком можно заболеть в любой момент.
Успех лечения от рака вообще не зависит от твоей мотивации. Все зависит от лекарств, врача и времени. Если государство выделяет средства на это, будут нормальные врачи, нормальные препараты и нормальные условия. И тогда люди выздоравливают. Именно поэтому в Сербии очень высокий уровень излечения рака — это факт.
После очередной химии я как-то стоял на мойке, мыл машину, а рядом прыгал вокруг машины сербский дедушка. Мы разговорились. Он рассказал, что ему 82 года. Я сначала даже не понял, думал, он 82-го года рождения — такой крепкий, бойкий и носится как сайгак. Я спросил, в чем секрет его здоровья. Да ни в чем, говорит, ракия и сигареты. А потом я упомянул больницу в Каменице, и он говорит: «О, а я в 1967 году там лимфому лечил!» И я понял, что это не просто дед, это человек — живое доказательство, что здесь лечат рак. И вылечивают. Это показывает уровень заботы о людях.
Когда я сидел на химии, заметил женщину, которая ходила среди онкобольных и предлагала им курсы иностранных языков. Я смотрел на нее и думал: предлагать языковые курсы людям, которые планируют умереть, точно не будут.
Болезнь изменила мой взгляд на депрессивных. Я часто встречал в эмиграции потерянных людей. Они бухают, депрессии вечные: «Я никому не нужен, я, наверное, выйду из окна». Ты будешь мне — человеку, который практически помер — рассказывать, как ты хочешь умереть? У людей нет причин умирать.
«Когда ты заболеваешь раком, ты понимаешь, что ничего не надо откладывать. Надо все делать, когда хочешь, и жить сейчас».
Рассказывает Вика:
— У нас много разных планов появилось после болезни. После адского ощущения, что все закончилось, наша жизнь абсолютно изменилась. Многие решения принимаются легче и проще. Я раньше цеплялась за каждую копейку. А тут недавно просыпаюсь, смотрю на мужа, вспоминаю его любовь ко всяким техническим штукам — и мы пошли и купили самокаты. И еще купили собаку, о которой давно мечтали.
На входе в отделение онкологии в клинике в Сремской Каменице нарисовано дерево, на котором висят записочки с благодарностью. Я невольно заплакала, когда впервые это увидела. Когда мы начинали лечение, там было мало записок. Но сейчас поглядываю — и вижу, что записок прибавляется, самого дерева уже не видно за ними. И я понимаю, что у нас еще история не закончена, но верю, что и наша записка на этом дереве появится.
